Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Дмитриев Павел: другие произведения.

Журнал "Самиздат": [Регистрация]   [Найти]  [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Обычный студент, наш современник, в 1926 году. На его пути будет все: тяжелейшие испытания, схватки и погони, встречи с великими людьми, любовь и деньги. Он побывает в Ленинграде, Хельсинки, Берлине, Мюнхене, Стамбуле, Одессе и конечно, Москве. Он сумеет изменить историю России и мира. И сделает это с предельной, по настоящему исторической достоверностью.

Анизотропное шоссе, часть I


Обложка []

Квадратное время

Пройдите по этому коридору
- сказал чиновник бесцветным голосом,
- розги направо, ботинок налево.
Следующий...
(с) братья Стругацкие, 1963 год

      1. Железнодорожная романтика    Одесса, апрель 1930 (3 месяца до рождения нового мира)    Много ли нужно для счастья в двадцать пять лет? Яркое весеннее солнце в спину, перекрывающие рокот толпы крики продавцов фастфуда, под ногами подрагивающий от неспешной локомотивной толчеи асфальт, со всех сторон солидное клацанье буферов, разноголосые, переливчатые гудки и непонятный звон металла... А еще, как настоящий подарок, из репродуктора доносится немилосердно шипящая, но вполне узнаваемая песня "Я милого узнаю по походке", под которую невольно вспоминается надрывно рвущий гармонь Гарик Сукачев.    Впереди носильщик, эдакий здоровенный детина в нелепой форменной фуражке и сером засаленном фартуке поверх старой солдатской шинели. Не просто так - он тащит за спиной на подставке-сиделке наш багаж. Странный атавизм, везде в Европе для этого используют специальные, похожие на двухколесную тачку тележки, однако "жемчужину у моря" научно-технический прогресс упорно обходит стороной. Хотя, скорее просто нет надобности, не часто у советских пассажиров встречаются пудовые сундуки или необъятные кучи коробок-картонок.          Вокзал []      
   Даже наши, далеко не самые огромные в мире чемоданы, явно смущают окружающих новизной и мягким блеском импортной кожи. Что отнюдь не мелочь, а реальный статус, который легко удерживает на расстоянии докучливых газетчиков, лотошников Главдорбуфета, кроме того, заставляет мелкотравчатых служителей железнодорожных законов брать под козырек вместо очередной проверки документов. Более того, чемоданы как магниты притягивают взгляды хорошеньких девушек.    Последнее скорее обидно, чем приятно. Надеюсь, им без багажа есть на что посмотреть: мой рост под метр девяносто, не страшные, как я в глубине души надеюсь, черты лица. Основу "прикида" составляют темно-серые, в крупную синюю клетку пиджак и широкие брюки с манжетами, к которым прилагается белоснежная рубашка с закругленными по последнему слову моды уголками воротника. Неплохо проработаны и детали: небрежно повязанный галстук, весь в черно-золотых узорах, да новенькие броги, чуть поскрипывающие при каждом шаге. Как вишенка на торте - абсолютно бессмысленная, но обязательная по местным правилам приличия кепка.    Дорого, броско, но ведь не нужно каждому встречному-поперечному объяснять, что чуть более года назад я и сам таскал мешки в порту - как обычный грузчик. А все внешние признаки моего достатка и успеха лишь антураж авантюрного спектакля, который пытается разыграть на просторах молодой советской республики Яков, мой старший, аж тридцатилетний партнер и идейный вдохновитель. Заодно - тщеславный наглец в своей нелегкой "работе" и кичливый франт в одежде. Даже сейчас вместо добротной, но вполне тривиальной классики к серым бриджам он натянул вызывающие гольфы до колена в мелкий черно-белый ромбик, массивные черно-белые же штиблеты, а пиджаку предпочел шерстяной джемпер, разумеется, одной расцветки с гольфами. Хорошо хоть кепка обычная, серая, иначе впору выходить не на перрон одесского вокзала, а прямиком на арену цирка, клоуном.    Стоит ли жаловаться на качество реквизита? За несколько месяцев совместного путешествия я успел полюбить милую привычку моего спутника проводить каждый день как последний, чего бы это не стоило. Поэтому ничуть не расстроился, когда для покупки билетов в родном городе он обратился в отдельное окно кассы, приметное, кроме скромной таблички "управление спальных вагонов прямого сообщения", совершенно невероятным для данного места и времени отсутствием очереди.    Приятная и безукоризненно вежливая девушка небрежно глянула на наши справки-разрешения с места работы и, почеркавши колонки цифр на бумажках под копирку химическим карандашом, выдала ярко-красные типографские квитанции-плацкарты. На каждой красовалась изрядно подзабытая мной аббревиатура наркомата путей сообщения и его пиратский герб - перекрещенный с якорем абордажный топор. Калькуляция стоимости служила основанием для взыскания целых сорока трех рублей - за мягкость, место и белье.    Этой суммой дело не ограничилось. Уже в обычной кассе Яков, ткнув пальцем в скромный плакатик "по плацкарте Н. К. П. С. билеты приобретаются вне очереди", уверенным жестом оттер от окошка всех желающих и взял два билета "в мягкий", по восемьдесят четыре рубля за каждый. По здешним меркам - двухмесячный заработок среднего рабочего, иначе говоря, безумные деньги за чуть более чем двухдневный вояж до Москвы.    Результат стараний по повышению комфорта не замедлил воплотиться во вполне материальный объект. Последним в составе и, соответственно, первым со стороны вокзала нас ждал более чем примечательный вагон. Не знакомый мне по вояжу в Ленинград первоклассный синий, не желтый второго класса и, конечно, не обычный зеленый, как здесь принято говорить "жесткий". Его обшитый дорогим деревом корпус светился благородной фактурой как будто сам по себе. Потемневший от времени, местами облупившийся лак ни капли не мешал, наоборот, он придавал вагону сходство с океанской яхтой, получившей свое и от седых пенных гребней штормов, и от обжигающего солнца тропических штилей. Начищенные бронзовые поручни и оконные наугольники еще более усиливали впечатление, в подобранном сочетании они блистали на солнце с какой-то особой, тяжелозвонной силой.    "Так вот ты какой, международный спальный"! - ударила короткой искрой догадка.    Перед глазами встала бесконечно далекая, но все еще памятная спокойным уютом комнатка в Хельсинки, неяркая лампа под зеленым абажуром, и под ней - перечерканный тут и там карандашом томик "Трех столиц" Василия Шульгина, в котором, собственно, я впервые наткнулся на воспоминания о подобном слипингкаре.    Как давно и недавно это было!    Но предаваться воспоминаниям некогда. Пожилой усатый мужчина в новехоньком синем френче встречал нас у распахнутых дверей вагона. Приколотая к груди золотая номерная бляха "проводник-истопник" и роскошная черная фуражка с синим кантом придавали ему вид настоящего командира. Однако рассмотрев билеты в наших руках, кондуктор незамедлительно переломился в пояснице. Начищенная до блеска пиратская эмблема ярко сверкнула под лучами солнца.    - Сделайте одолжение-с, господа, проследуйте в шестое купе, рассаживайтесь со всяческим удобством-с.    Роскошь внутреннего убранства сразила меня наповал на первом же шаге. Стены коридора радовали уставший от пролетарского конструктивизма взгляд панелями благородного красного дерева и вставками из тисненого плюша. Окна прятались под гардинами, собранными в затейливые рюши. Тусклой бронзой светилась массивная инкрустация молочных плафонов. Ручки дверей удивляли банковской точностью и надежностью. Туфли тонули в начавшей вышаркиваться, но все еще очень годной ковровой дорожке.    Как будто вернулись старые довоенные имперские времена, за окнами счастливый четырнадцатый, а не суетливая, пошлая, да еще поиздержавшаяся до последнего предела весна тридцатого года.    - Куда класть прикажите? - носильщик за спиной бухнул сапогами, разом стирая наваждение.    - Тебе лучше знать, братец, - со смешком ответил Яков, уступая место в узком проходе. - Да смотри поаккуратнее там, кожу не поцарапай!    - Ведь наверняка в Германии вагон делали, - не смог я удержать давно вертящийся на языке вопрос. - Ей-ей, не под силу было царской промышленности такие чудеса сотворить, да еще в количествах, чтоб хватило в Одессу гонять!    Вместо ответа Яков указал рукой на закрепленную над дверями табличку: "Верхне-Волжскій заводъ, городъ Тверь. 1904 годъ. Купе N 6".    Между тем носильщик закончил упихивание наших чемоданов и узлов, получил долгожданную полтину серебром и вместе с густым ароматом дегтя утопал к выходу.    Можно осмотреться. Прямо напротив, на уровне глаз, мягкая подушка в массивной деревянной раме, она же верхняя полка. Широко раскинулась вдоль стены, то есть совсем немного нависает над широченным, аж трехрамным окном. Справа диван с прихотливо изогнутыми ореховыми подлокотниками и высокой "тронной" спинкой. Очень удобно, ничто не мешает плюхнуться с размаху на мягкие пружины поближе к столику. Но откуда вторая полка в двухместном купе?! Резко перевожу взгляд: дивана напротив нет и в помине, вместо него широкое кресло, а дальше перегородка выступает внутрь купе, и, черт возьми, там еще одна дверь. Неужели... Точно, уборная! Хотя, нет, только раковина умывальника, да вдобавок, судя по виднеющейся в глубине второй двери, одна на пару купе.    Все равно здорово! Я с удовольствием повернул массивные бронзовые краны, сполоснул руки под струей воды, вытер кстати висящим на вешалке полотенцем. А жизнь-то налаживается!    В сознании промелькнул слабый червячок сомнений, не перебарщивает ли Яков? Могут ли будущие студенты, которыми мы выступаем согласно его легенде, путешествовать с таким немыслимым комфортом? С другой стороны, почему нет? Формально НЭП не свернут, богатство, частная торговля и производство разрешены. Пусть советский золотой червонец в мире с 1927 года идет по цене макулатуры. Пусть налоги проклятым эксплуататорам вкручены выше небес, оптовые и товарные биржи закрыты, коммерческий кредит запрещен. Все равно граждане республики не успели отвыкнуть от многовековой привычки к открытому богатству. Так что кроме солидных, отягощенных животами и портфелями совбуров к нашему вагону живо тянутся купцы-кооператоры, они же жулики-коммерсанты. На первый взгляд - непримиримые классовые враги, однако при них совершенно одинаковые барышни, кичливо и глупо разряженные по меркам старушки-Европы.    Никому на окраине триэсэрии нет дела до великовозрастных отпрысков недобитых нэпачей. Вернее сказать, не умеющих видеть дальше своего носа идиотов, по капризу стукачей и недоработке чекистов сохранивших на черный день в достатке "червяков", "сеятелей" и "николашек", но при этом мечтающих отправить своих сыновей, любимых племянников или младших братиков "в люди" по высшему разряду. Вместо того чтоб вывести их тропами приднестровских контрабандистов подальше от социалистического рая. Пока не поздно.    Прав мой куда более опытный спутник, когда говорит: "И ладно, пускай все вокруг запомнят разодетых гуляк, пуще того, в деталях рассмотрят ботинки и чемоданы - для Москвы у нас есть другие вещи. Много хуже, если кому-то достанет мозгов обратить внимание на лица!".    С последним трудно не согласиться по очевидной причине. Внутренних "пачпортов" в Советской республике нет вообще, абсолютно и совершенно. Не успели их ввести большевики, так что в качестве уникального удостоверения личности обычно выступает кучка мятых бумажек с мало читаемыми оттисками печатей, да протертая на сгибах простыня свидетельства о рождении, начинающаяся с незатейливой фразы типа "по указу его императорского величества одесская духовная консисторiя свидътельствуетъ..." Сложно сказать, сохранились ли соответствующие записи в огне гражданской войны, и сколько месяцев, а то и лет может занимать их реальная проверка.    Следствие бардака - неограниченный простор для использования чужой личины, а то и кустарной подчистки-подделки. Уровень детского сада для Якова, коренного одессита и редкого прохиндея, успевшего поучаствовать в фабрикации подложных документов для откоса от армии в далеком пятнадцатом году. За актуальные в данный момент бумаги он отдал "хорошим" людям жалкий пяток червонцев. Хотя надо отметить, настолько дешево идут только контрики, попы, торгаши и прочие интеллигенты, свидетельство о рождении с правильным рабоче-крестьянским происхождением обойдется чуть не в десять раз дороже. Спрос заметно превышает предложение. Но нам наплевать, реально поступать в университет мы не собираемся, зато налицо значительная экономия. Вдобавок по дороге деньги можно тратить не отходя от образа.    Однако шиковать без меры в Республике Советов все же опасно, поэтому Яков подстраховался трудовыми победами. У нас в полном порядке книжечки "трудовых списков" с перечнем вполне пролетарских должностей, моя, на всякий случай, близка к реальной специальности: электрик-настройщик волочильного цеха одесского государственного жестяно-баночного завода, некогда носившего имя "Братья Авич и Израильсон", ныне же "имени М. И. Калинина". Фамилия советского вождя, верно от особого уважения, вписана клерком в бумагу большими печатными буквами.    На самый крайний случай у Якова в запасе имеется совершенно убойный документ: комсомольский билет. Причем на этом вполне надежном и действующем картонном чуде природы с портретом Ленина на обложке нет не только фотографии владельца, но и печати. Воистину, страна непуганых идиотов. Заверить столь важную бумагу способна простая роспись безвестного секретаря губкома!    ... Вдали прозвучала резкая трель свистка кондуктора, за ней сочный, на три тона ниже гудок паровоза; волна перестука буферов обозначила старт состава. Первый час прошел за взятой в дорогу снедью. Воспетая в романах и стихах жаренная курица с картофелем прекрасна сочеталась с толстодонными, снабженными царским гербом и аббревиатурой МПС подстаканниками. Вкус же традиционного железнодорожного чая, к сожалению, явно не дотягивал до заданного антуражем уровня. Однако ни меня, ни партнера данное обстоятельство нимало не задевало.    Скоро живописная разруха окраин Одессы осталась позади, теперь мимо нас потянулись бесконечные, подернутые свежей зеленью поля, небольшие деревеньки, кривые заборы и прочие невнятные сараи. Однообразное скольжение пейзажей навевало скуку - паровоз тащил состав неспешно, километров 30-40 в час, но как-то удивительно ровно, не разгоняясь и не притормаживая.    Под тихий, чуть слышный перестук колес Яков расстелил постель и прилег подремать. Я попытался последовать его примеру, но увы, безуспешно. Снова, наверно в тысячный раз, вспомнилась история, благодаря которой меня и занесло на эти галеры.       \\Плацкарта - нумерованное место в вагоне. В обычных поездах того времени нумерации мест не существовало, они появились только в середине 30-х годов, с массовым появлением "егоровских" вагонов (более-менее похожих современные четырехосные, Ленинградского завода имени И. Е. Егорова).\\    \\Наружная отделка вагонов СВПС (бывших международных дальнего следования) выполнялась тиковым деревом, с покрытием лаком на восемь слоев с промежуточной обработкой. Крыши крыли красной медью.\\    \\Термин, очевидно, происходит от английского "sleeping car".\\    \\К 1925 году советские червонцы котировались на валютных биржах Вены, Рима, Константинополя, Тегерана, Шанхая и других городов. Например, в 1924 году один червонец меняли на 21 немецкую марку, в 1926 - лишь на 7-8 марок, в 1927 обмен был прекращен полностью.\\    \\Совбур - сокращение от "советский бюрократ (буржуй)".\\       2. Встречают по одежке    Ленинград, декабрь 2014/1926 - январь 1928 (43 месяца до р.н.м.)    Произошел перевернувший мою жизнь случай весьма далеко от Одессы и большевиков. А именно, в длинные рождественские каникулы 2014 года, я, Алексей Коршунов, студент четвертого курса электротехнического факультета УрФУ, здоров, не женат и прочая, прочая решил приобщиться к великой русской культуре, в смысле, посетить исторические достопримечательности Петербурга. А заодно принять участие в парочке Ingress - ивентов, попутно - встретиться в реале со старыми друзьями по игре.    Перелет Кольцово-Пулково прошел без задержек и оставил достаточно сил. Поэтому после заселения в отель, чтобы не скучать, я отправился похакать Ingress-порталы в центре северной столицы. Со стороны, должно быть, забавное зрелище: здоровенный парень с рюкзачком за спиной идет, уставившись в лопату LG G3, по тротуарам, переходам и площадям вне потока и ритма праздничной толпы, сообразуясь только с собственными целями. Иногда суетливо мечется из одной стороны в другую - в попытках "дотянуться" до неудачно расположенного узла или ключа на виртуальной, но при этом привязанной к реальным GPS-координатам карте. Или же, наоборот, замирает в одной точке на несколько минут, быстро манипулируя пальцами по экрану. Последнее означает попадание на "свой" портал, который можно усилить, зарядить или залинковать с соседними, или же на слабый "чужой", его желательно разгромить, и, разумеется, немедленно перекрасить в "свой" цвет.    Короткими перебежками, от портала к порталу, я мотался до позднего вечера; заветный "Level 14" маячил совсем близко. Наконец остался лишь один хак "уника", последнего из двух тысяч, нужных до золотой медальки. Причем далеко идти не надо, вот он, почти передо мной, осталось зацепить хитро расположенный синий разлапистый "костер" на виртуальной карте, для чего сдвинуться метров на десять внутрь квартала в реальном пространстве. Толкнул попавшуюся рядом дверь парадного. Удача - кодовый замок есть, но не заперт. Аккуратно прошел на другую сторону дома, в закуток перед дверями черного хода... Есть контакт!    Палец опустился на активизировавшуюся кнопку, экран залила долгожданная заставка-поздравление. В этот же момент появилось какое-то странное чувство, как будто я разделился на уйму копий самого себя, буквально, в одном и том же месте нас стало как минимум сотня, а может и тысяча. Полностью постичь всю глубину процесса я не сумел, и, судя по всему, вырубился на несколько мгновений. Упасть, впрочем, не успел. Потряхивая головой от удивления - никогда ранее нервы не пытались сыграть подобную мерзкую шутку - поплелся обратно, попутно пытаясь оценить количество плюшек, свалившихся на меня с новым уровнем. Однако окно интерфейса подернулось рябью помех в стиле старого телевизора - показывая тем самым потерю сигнала спутниковой навигации.    - Странно, но не удивительно, - пробормотал я вслух. - Не иначе тут стены по метру.    Увы, за пределами дома ситуация не выправилась. Хуже того, я обнаружил, что отсутствует не только навигация - связи не оказалось вообще. Перезагрузка мобилы не помогла, как и замена батарейки с передергиванием сим-карты. В отчаянии оторвав глаза от телефона, обвел взглядом улицу... И чуть не сел в сугроб.    WTF!!! Что происходит? Где тут скрытая камера?!    В поисках ответов на вопросы я огляделся по сторонам. Легче не стало, скорее наоборот. Кто выключил уличное освещение? Зачем навалили на тротуар свежие сугробы? Почему нет машин? Совсем, ни одной! Спросить бы у кого-нибудь... так и прохожих не густо. Только парочка крайне подозрительных оборванцев на противоположном тротуаре. Пусть они в полтора раза мельче - конфликт со шпаной выйдет себе дороже. Тут не думать надо, а поскорее убираться поближе к сияющим огнями рекламы проспектам.    Сунув многострадальный смартфон в карман, я быстрым и уверенным шагом направился в сторону гипотетического центра. Отмахав несколько кварталов, очутился в заметно более оживленном месте. По густо заваленным конским навозом улицам то и дело проезжали повозки на конной тяге и автомобили антикварного вида. Пешеходов стало побольше, да только что у них спрашивать? Для сна или галлюцинации слишком достоверно. Съемочный павильон настолько большим быть не может. Остается принять за основную гипотезу немыслимое: вокруг меня либо прошлое, либо иной мир.    К моей удаче, на углу примостилась явно неуместная в век сотовой связи труба газетной тумбы. На главной, самой удобной для чтения позиции... Как можно ожидать другого?! "Правда", от 25 декабря 1926 года. Под колеблющимся зеленоватым светом уличных фонарей я разглядел на первой странице заголовок: "Реакционные законопроекты английского правительства", над ним убогую карикатуру, на которой несколько гипертрофированных буржуев протягивали непонятную бумагу с печатями истощенному мужчине, наверно, рабочему.    - Хорошо хоть не к мамонтам! - констатировал я, с трудом сдерживая дрожь. - И не в зиму сорок первого!    Толком не поймешь: морозно на самом деле, да так, что не помогает благоразумно поддетый перед прогулкой фирменный комплект термобелья, или до позвоночника добрались холодные щупальца ужаса.    В полной прострации я добрался до "того самого" дома, что сыграл роль машины времени, узнал точный адрес: Проспект Маклина, 20. Пропахал путь от парадного до черного хода раз на сто пятьдесят, включая и выключая Ingress во всех возможных и невозможных местах и комбинациях.    Ни малейшего успеха.    Признать перенос сознания и тела в прошлое процессом необратимым и анизотропным? Нет, нет и еще раз нет! Не зря же в этот злосчастный момент я чувствовал, что разделяюсь на множество копий. Можно ли подыскать объяснение получше? Да легко! Пакет данных, только он может пронизать темпоральный континуум. И напротив, сама идея передачи материального объекта в параллельное измерение или время противоречит здравому смыслу.    - Значит не перенос, а копирование, - пробормотал я, стараясь звуками собственного голоса разогнать страх. - Что это мне дает?    Нет никакого смысла уничтожать оригинал! Наоборот, есть вероятность, что Алексеев Коршуновых во вселенной стало не двое, а несколько десятков, сотен или тысяч. То есть в далеком будущем мой двойник сидит в теплом и уютном ресторанчике, хвастается перед новыми-старыми друзьями очередным уровнем игры да медальками виртуальных достижений. Если мне дорог мой разум - следует думать только так, и никак иначе.    Под таким углом зрения ситуация выглядит очень даже симпатично. Оставшийся в 2014 году оригинал, или дубль, разницы нет, потянет на себе весь ворох обязательств перед родителями и родственниками. На радость матери выполнит роль в размноже... продолжении рода. Окончит институт и поступит в аспирантуру. На зависть друзьям семьи станет крупным ученым, то есть оправдает надежды отца. И лет эдак через сто, окруженный многочисленными внуками и правнуками, почит в бозе, под плач молодой жены и молчаливое раскаяние любовниц.    Но мне-то повезло куда больше! Настоящее, взрослое авантюрное приключение! Возможность своими руками создать новый мир. Перекроить историю, разогнуть перегибы, победить в войне чужой кровью на малой территории, изобрести интернет, транзистор и нарезанный батон, короче говоря, получить за бесценные знания будущего почет, уважение, награды. Не жалкие виртуальные иконки Ingress типа "контролировал портал 150 дней", а реальные правительственные медали и ордена!    А риск? Да только жизнь!    Поднимаясь по ступеням подъезда наверх, к теплу, я тихо напевал:    Призрачно все в этом мире бушующем,    есть только миг - за него и держись...    Первоначально я надеялся подремать на лестничной площадке последнего этажа, но, добравшись до нее, нашел вариант получше. Замок на чердак выглядел серьезно, массивно, но... на проверку оказался фейком, то есть легко открылся с помощью одного из моих домашних ключей. Присмотрев в неверном свете экрана более-менее чистый уголок, я без сил повалился на него и, рассудив, что утро вечера мудренее, забылся беспокойным сном. Благо теплые штаны и пуховик с капюшоном позволяли не бояться холода и сквозняков.    Пробуждение не принесло приятных открытий. Наоборот, "чистый уголок" на деле оказался покрыт шлаком вперемешку с голубиным пометом, который придал моему зимнему костюму, темно-зеленому с черными вставками, соответствующий бомжеватый вид и аромат. Чуть выше, через ни разу не мытое стекло слухового окна, проглядывало серое низкое небо.    Экстренно справив, да простят меня жильцы, малую нужду, я поднялся по короткой лесенке к окошечку, растворив раму, высунулся наружу. Первым делом зачерпнул свежего снега - зверски хотелось пить, да и умыться явно не мешало. Оглянулся вокруг - улиц не видно, только крыши, лениво дымящие трубы, вдалеке, чуть возвышаясь над линией горизонта, синие купола церквей. Тихо, спокойно, но как-то совсем неправильно.    Понимание упало в сознание, как атомная бомба в эпицентр: ни одной спутниковой тарелки! Начисто отсутствует вездесущее провайдерское оптоволокно, вдобавок не видно ничего похожего на телевизионные антенны.    Испуг? Ужас? Паника? Да ничего подобного! Все мои рефлексии остались "во вчера". Сегодня мозг работал четко и ясно, как в азарте игрового квеста. Смена локации, пускай рерол, сколько раз такое случалось в играх? Надо просто принять как данность: я не заблудился в ленфильмовских декорациях, не заболел историческим лунатизмом, наконец, не пал жертвой тяжелой химии. Просто провалился в 1926 год. Чудо Создателя, происки инопланетян, слепое провидение или природный феномен, разницы для меня нет. Попал в инстанс - бей мобов, ищи нычки!    Собственно, а куда бежать? Выдать себя за хроноаборигена? Обзавестись нужными документами, свалить за границу, например в штаты, заработать там на изобретениях из будущего кучу баксов? А как иссякнет резерв послезнания, кататься на волнах прибоя Гаити или Таити с шикарными девушками? Иметь уникальный шанс сделать СССР величайшей державой планеты, но бездарно спустить его на такую ничтожную глупость как девки и деньги? Ну уж нет!!!    Правильный вариант - прямо тут, в Петербурге, устроиться на хорошую работу и семимильными шагами двигать вперед науку и технику, к заветным орденам и вящей славе Советского Союза. Ведь это вполне реально... однако есть нюансы. Смогу ли я сойти за своего? Сколько надо будет убить сил на поиски точки приложения знаний будущего века и завоевание авторитета? Да у меня одно лишь обустройство быта сожрет чертову кучу времени!    Вот сразу бы, как пишут в некоторых книгах, добраться до ответственных руководителей высокого ранга, лучше всего - товарища Сталина. Почему нет? Убедить его в реальности переноса не так и сложно, у меня есть документы, деньги и, главное, смартфон. Железобетонные доказательства, их примет любой разумный человек, а значит, великий вождь непременно поверит в правдивость моих рассказов.    Дело за малым - личной встречей, по возможности, без свидетелей. Не самая простая задача. Сдаться местному ФСБ? Или как их называют правильно, НКВД? Страшно - уж очень противоречивая о них репутация сложилась в 21-ом веке. Уверен, в органах идиотов не держат, разберутся рано или поздно, вот только... по спине пробежал неприятный холодок. Мой главный, неопровержимый аргумент - только смартфон, а он штука хрупкая, требует нежного обращения. А ну как до него дотянутся мозолистые пролетарские руки? С отверткой номер четыре, к примеру? Свидетельством моего происхождения из будущего мобилка быть не перестанет в любом виде, вот только жалко кучи скачанных в него учебников, книг, фотографий и фильмов. Для СССР они куда полезнее моей дырявой памяти!    Что же до первоначальных доказательств... Так с лихвой хватит паспорта, прав и бумажных купюр! Их, по крайней мере, сломать невозможно. А чудесный электронный кладезь информации пока спрятать, от греха подальше.    Сказано - сделано. Включив режим фонарика на телефоне, я полез в дальний угол, присматривать место для тайника. Разгреб мусор в подходящем месте, и... убедился, что подобная идея уже приходила кому-то в голову. Под тонким слоем шлака обнаружился шикарный деревянный ящик, в котором лежала целая гора остроносых патронов, собранных для удобства подсчета и переноски жестяными скобками по пять штук, а под ними... я запустил руки внутрь и вытащил прекрасно сохранившуюся "мосинку". Встал, приложился, подцепил из специально вырезанного в деревянной ложе паза массивный шарик рукоятки затвора, провернул, дослал, вернул обратно.    Неплохое место! Винтовка явно тут пролежала не один год, но совсем не заржавела. Значит, и с электроникой ничего не случится. Я полюбовался на гаснущий экран смарта, вытащил батарею и засунул все вместе в полиэтиленовый пакет Finland, рядом с коробкой подарочного варианта этой самой водки. Чуток помедлив, присовокупил запасные аккумуляторы, наушники и походный, приспособленный "ко всему на свете" зарядник. Пристроил рядом с оружием, закрыл крышку и забросал обратно "как было".       \\Ingress -- многопользовательская онлайн-игра в стиле "наложенной реальности", созданная Niantic Labs в Google для Android- и iOS-устройств.\\    \\Первый нарезанный батон был продан в городе Чилликос, штат Миссури, 7 июля 1928 года.\\    \\Правильное название для 1926 года - ОГПУ при СНК СССР (1923--1934). НКВД СССР образован позже - (1934--1941).\\    \\Так выглядели патронные обоймы, но ГГ про это не знает.\\    \\Судя по данной детали, ГГ нашел карабин "Маузер" model 98.\\       Между тем, стоило поторопиться. День явно двигался к полудню, зверски хотелось есть, а программа предстояла не малая: добраться до ленинградского парткома и как-то привлечь внимание одного из ответственных товарищей. В идеале, конечно, самого Кирова - вроде как его еще не убили. Но на крайний случай сойдет и какой-нибудь помощник-секретарь, тем более в лицо я гарантированно одного от другого не отличу.    План, без сомнений, был хорош. Да только отсутствие зеркала и суровая реальность эпохи опрокинули мои расчеты еще до того, как я успел добраться до Невского, где, по моим соображениям, должны находиться правительственные здания.    Первой ошибкой стало любопытство. Очень уж хотелось своими глазами посмотреть, какова она, жизнь в прошлом. Влиться в непривычный на вид, но, как и в будущем, вечно куда-то спешащий поток людей мне удалось без труда. Двигаясь в сторону центра, я украдкой разглядывал прохожих, заодно - останавливался перед витринами, а то и вообще, проходил внутрь магазинов.    Это в двадцать первом веке тяжело разобрать, кто идет рядом с тобой, охранник из торгового центра, менеджер средней руки или скромный коммерсант-миллионер. Дешевая китайская одежда уравняла всех, отличить настоящий Hugo Boss от поддельного лично я не в состоянии даже на ощупь. Зато тут, в разгаре НЭПа, поговорка "встречают по одежке" более чем в тему. Особенности профессии и уровень дохода прекрасно заметны с десятка шагов. Так что уже спустя час я вполне уверенно разбирался в основных типажах, благо хоть какие-то знания истории школа, университет и телевизор сумели вбить в мою голову. Однако вовремя осознать глубину отличий своего собственного внешнего вида от привычных хроноаборигенам образов я не успел. И это стало второй ошибкой.    На выходе из заваленной барахлом антикварной лавки меня ждал представитель власти. По крайней мере, на его странной полукепке-полупилотке с красным дном, черным козырьком и оторочкой из серого барашка красовалась кокарда с серпом и молотом, а длинную темную шинель перетягивали кожаные ремни портупеи. Не иначе продавцу, еврею средних лет, показался подозрительным мой интерес к напольным английским часам семнадцатого века, и он умудрился кого-то послать за милицией. Сам же добрый десяток минут вешал мне на уши лапшу, как с подельниками вытаскивал данный предмет декора из дворца великих князей, попутно отстреливаясь направо и налево от конкурентов-мародеров.    - Милиция Ленинграда. - Представился служитель закона. - Предъявите документы!    Повеяло чем-то знакомым и безопасным. Возможно, именно поэтому я допустил третий, финальный промах, кардинально поменявший не только мои планы, но и, вероятно, всю историю данного мира. Вместо того чтоб с наглой мордой и раскатистой американской "R" заявить что-то академическое, на вроде: "What can I do for you, sir?!" я тупо, как школьник, проблеял:    - Вот... дома их оставил!    - Работаете? Учитесь? - тон милиционера изрядно похолодел.    - Учусь, на электрика, - как можно беспечнее постарался ответить я. - В универе...    - В каком именно, позвольте узнать?          Побег от милиции []      
   До меня, наконец, дошло, единственный разумный выход - бежать. Что, собственно, я и сделал, мгновенно сорвавшись с места со всей силой молодых мышц, прекрасно натренированных в 21-ом веке бегом и лыжами. Преодолев в десяток прыжков чуть не пол квартала, уже начал надеяться на успех, когда какой-то балбес в военной шинели бросился буквально мне под ноги.    Подняться уже не дали, а сильный удар по затылку вообще отбросил в короткое беспамятство. Отлежаться, впрочем, не вышло, меня живо оторвали пинками от истоптанного в грязь снега, сунули сразу с двух сторон в ребра револьверы. Причем уже не вежливые служители закона, а какие-то полукриминальные, испитые типы в штатских пальто да помятых суконных кепках. Всего и отличий, что один рябой, без переднего зуба, а второй в очках с монументальной роговой оправой. По телу зашарили чужие руки.    - Милиция! - неуверенно вскрикнул я.    Все лучше, чем бандиты.    - Извозчик! - вторил рябой куда-то в сторону. И, повернувшись, выдохнул прямо мне в лицо с запахом соленой рыбы неизвестной, но мерзкой породы: - Заткнись, гражданин!    - Червей-то у него нема, - остановил его напарник. - Пехом допрет, Шпалерка недалече.    - Ловко чекисты сработали. Раз и взяли! - мелькнули обрывки разговора от проходящей рядом кучки молодежи, не иначе студентов-сверстников.    - Может, поперву в комиссариат? - попробовал возразить рябой, смачно сплевывая мне под ноги.    - Ты на шмутки позыркай! - осадил очкастый интеллигент, очевидно главный в команде. - Явная же контра, нешто мы будем два раза ноги оббивать, чай обувка не казенная!    Рябой отошел на шаг, окинул меня задумчивым взглядом и немедленно согласился:    - По любому шпиен! Или контра недобитая! - еще раз пребольно ткнул стволом в живот: - А ну, сунь руки в карманы, сволота! И двигай вперед помалу!    Ничего не оставалось, как выполнить команду. И тут обнаружилось страшное: паспорт и деньги бесследно исчезли! Идиот! Какое затмение на меня нашло, почему не подумал, не переложил их во внутренний карман куртки? Кому и что тут доказывать без этих бумажек?! От неожиданности я споткнулся и полетел опять на мостовую, как есть, с руками в карманах.    ...Пришел в себя я в каком-то мрачном помещении за тяжелым, грязным столом, на который из рюкзачка уже вывалили все мои скромные пожитки. По голове, прямо за шиворот, стекала ледяная вода. С трудом удалось сфокусировать взгляд на сидящем напротив меня человеке: фуражка почти как у полицейских 2014 года, только сильно поменьше, поаккуратнее, да цвет верха темнее и синее. Более ничего похожего: куртко-рубаха болотно-армейского цвета, погон нет, вместо них красные засаленные петлицы, из которых торчат треугольные глазки малиновой эмали... Знать бы еще, что они означают.    - Оклемался, свинота? - из-за спины, с закопченной до черноты металлической кружкой в руках, выдвинулся похожий товарищ, только на фуражке по-идиотски поменяны цвета, то есть верх темно-красный, как сигнал светофора в ночи. Начальник, наверно - лет на двадцать старше, да на один треугольник больше. - А ну живо сказывай, бегунок, как до веселой жизни докатился!    - Что именно?! - просипел я, осторожно поднимая руки к голове.    - Надо тебе его байки слухать, - неожиданно поднял голову от писанины тот, что напротив. - Фамилию говори, - обратился он уже ко мне, - сколь лет, где живешь и место работы.    - Алексей Коршунов, двадцать три года, студент-электрик, - бодро начал я и почти сразу осекся.    Что говорить? Правду? Надеяться, что дежурные обезьянника (а куда я еще мог попасть?) вызовут сразу большого начальника? Да скорее за мной инопланетяне прилетят! Поэтому я скривился, как будто от неожиданного приступа боли, обхватил голову руками и выдавил со стоном:    - Не помню! Не помню больше ничего! Вот только...    - Ладно! - невероятно спокойно и равнодушно принял мою амнезию товарищ. Черкнул несколько строк в мерзкой, землистого цвета бумаге, и толкнул мне заполненный лист: - Подмахни!    Особо вчитываться не стал, черкнул закорючку. Все равно после удара соображаю через раз на третий.    - Особый ярус, в топорики! - с особым шиком вынес решение "писатель", откидываясь на спинку стула.    - Подымайся, загребай манатки, - скомандовал тот, что постарше. - В семьдесят седьмом тебе самое место!    Повели куда-то тихими длинными коридорами, удивительно чистыми и застеленными половиками. Вверх, вниз, решетка, часовой, двери, вправо, переход, решетка, влево, не иначе, строители взяли у правительства подряд на развитие географического кретинизма в среде заключенных. Наконец передо мною открылась перспектива очень длинного многоярусного зала, такого высокого, что его потолок терялся в сумраке. По правой стороне шли окна с затемненными стеклами, по левой тянулся бесконечный ряд окованных железом дверей; картина с незначительными вариациями повторялась на каждом из пяти этажей, которые, в свою очередь, соединялись узкими железными лестницами-галереями.    - Получай задержанного, - бойко выкрикнул мой провожатый.    Где-то сверху застучали каблуки, и скоро маленький, болезненно тощий конвоир в туго стянутой ремнем серой солдатской шинели повел меня на третий ярус - как оказалось, на очередной, куда более серьезный обыск. По крайней мере, на этот раз меня заставили раздеться догола, облапали в разных неприятных местах, долго исследовали подкладку и швы на основательно обваленной голубиным пометом одежде, удивлялись крою, фактуре ткани, подошвам ботинок Gastein, а особенно - обычным носкам, даже не поленились вытащить из них и попробовать на зуб резиновую жилку. Только много позже я понял, что подобная конструкция если и известна, то лишь богатым буржуям, простые же люди используют специальные носочные зажимы-подтяжки, либо высокие, стягивающиеся под коленом гольфы.    Зато напрасными оказались опасения футурошока при виде застежек-молний, надзиратели оказались прекрасно знакомы с данным изобретением. Хотя это не помешало им вертеть рюкзачок из стороны в сторону совсем по-детски, как новую игрушку. Я страшно боялся, что отберут все, вплоть до стоптанных кроссовок, "отельного" спортивного костюма и грязных боксеров, однако необычный, явно заграничный гардероб явно озадачил, а возможно напугал местную тюремную обслугу. Так что они довольствовались "подарком" в виде початой пачки одноразовых бритвенных станков, да тюбиком крема для бритья.    Спустя десяток минут дверь камеры, массивная, как у сейфа, почти бесшумно захлопнулась за моей спиной. Немедленно раздался тяжелый, ахающий стук защелки, а сразу за ним с хрустом два раза провернулся ключ.    "Как-то слишком выходит солидно для КПЗ", - подумал я, без сил падая на привинченную к стене железную раму с переплетенными железными же нитями-пружинами.       \\Следственная тюрьма Ленинградского управления ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ, находится на Шпалерной улице, 25. Сегодня - СИЗО-3.\\    \\Скорее всего, медная солдатская кружка времен первой мировой войны (их часто использовали как небольшой котелок).\\    \\Приказом ОГПУ N 315 от 14 августа 1924 г. введена фуражка с темно-синим околышем и краповой тульей, 30 декабря того же года Приказом ОГПУ N 456 - околыш краповый, тулья синяя.\\    \\Резиновая нить для одежды (в том числе и носков) используется в одежде с начала 20-го века. Но только к 1925 году фирма Dunlop Rubber наладила массовое производство недорогой и устойчивой к кипячению "резинки" (сначала из натурального, а потом искусственного каучука).    \\"Непрерывная" застежка была запатентована еще в 1851 году, хотя более-менее современный вид приобрела к 1913. Американская армия заказала летние комбинезоны с молниями в 1917 году.\\    В моем персональном застенке мокро, темно и адски скучно. Четыре шага туда, четыре обратно, асфальтовый пол, забранное решеткой тусклое окно у потолка, под ним крохотный рукомойник очень странного устройства: для того, чтобы из крана потекла вода, надо левой рукой все время нажимать на длинный деревянный рычаг. В углу чудо цивилизации - чугунный унитаз не иначе как царских времен. Ни прогулок, ни газет, ничего, даже морды надзирателя не рассмотреть.    Единственная забава - стирать тряпкой струйки воды со стен и лужицы с полу, да читать выцарапанные на стенах не особенно утешительные надписи типа "кто может, сообщите на Ивановскую улицу, 24, доктор Алтуров расстрелян". Встречались и варианты посложнее, например, в красном углу химическим карандашом наивная и явно неумелая рука тщательно прорисовала образ-икону, а также оставила каллиграфическую (насколько это реально в данных обстоятельствах) надпись "раба Божья Екатерина думает о своих деточках, которые молятся за маму святому Угоднику Божьему. Январь 1925 года".    Кроме этого интересны календари на стенах, во множестве "расчерченные" предшественниками. Самый длинный тянется на одиннадцать месяцев, начат чем-то острым, так сделана примерно треть, затем идет простой и чуть позже химический карандаш. Самый короткий - всего двадцать дней. Поперек последних не закрытых клеток мало обнадеживающая приписка: "Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь".    Паек не скуден, но растолстеть сложно. Около семи часов утра в окошечко двери просовывают небрежно отпластанный от чего-то очень большого кусок темного хлеба грамм на четыреста, по качеству отдаленно похожий на "фитнес" из будущего. В полдень полагается небольшая мисочка разваренной в отвратительную массу каши, обычно ячменной, но иногда выдают пшенку или даже гречу. Вечером, на ужин, тарелка жидкого как вода и гадкого до несъедобности типа-супа с волокнами капусты и опять каша.    Хорошо хоть зимняя одежда из синтетики влагу практически не набирает и греет неплохо. В этой малости странные порядки содержать арестантов "в чем и с чем пришел" сыграли мне на руку. А еще на пользу пошла самая обычная лень, из-за которой я не стал подниматься в номер отеля в 2014 году, чтобы выложить немногочисленные "гостиничные" шмотки перед прогулкой-игрой, а лишь зачекинился и забрал ключи от номера.    Самое удивительное и приятное: сохранились лекарства и презервативы - расстроенные моим непонятным шмотьем вертухаи просто не заметили их во внутреннем кармашке на молнии. Собственно говоря, я про таблетки и сам забыл, чуть не год назад мать собрала скромный комплектик "от всего", когда меня понесло на пару недель попугать рыбок в Красном море. После чего он так и болтался в рюкзачке, благополучно перенеся, кроме Египта, несколько командировок в Москву и бессчетное количество студенческих пьянок по турбазам.    Все остальное можно смело записывать по статье "проблемы". Особенно доставало отсутствие часов и тишина. Даже не так, а исключительно с заглавной буквы: Тишина! Не каждый день можно было расслышать лязг ключей, еще реже дикий, быстро заглушаемый крик, и только один раз я явственно разобрал содержание:    - Товарищи, братцы, на убой ведут.    Вот и догадывайся - матерого, измазанного кровью с ног до головы бандита тащат, ни в чем особо неповинного студента, вроде меня, пришибить хотят, или просто на психику давят, волю к сопротивлению у завсегдатаев подрывают.    И без того в голове не укладывается, как так можно - выдернуть человека натурально с улицы и держать в одиночке день за днем? Что тут вообще происходит, черт возьми? От дурости типа голодовки или разбивания головы об стены спасла болезнь. Без малого на две недели я свалился с чем-то похожим на тяжелейший грипп, переходящий в хронический кашель, если не сказать хуже. Если бы не принятая против осложнений таблетка антибиотика (оказавшаяся поразительно эффективной) - наверно, так бы и сдох, "не приходя в сознание".    А там настоящее избавление пришло: на допрос повели. Все те же лестницы, тихие переходы, решетки, тяжелые двери. У одной их них, на вид вполне обычной, конвойный остановился.    - Обождите, - он постучал в дверь, и почти сразу, не дожидаясь ответа, втолкнул меня в кабинет.    Даже смешно. Точно такая же камера-одиночка с раковиной и стульчаком, только освещена поярче, да вместо койки стоит пара столов и три стула. Думал, хоть портрет Дзержинского на стене будет, но, похоже, тут обходятся без лишней атрибутики.    Главный сюрприз сидел за столом. Мне и в голову не могло прийти, что следователем окажется молодая женщина. Причем не мощная тетка, "истинная большевичка", в перетянутой ремнями строгой кожанке и маузером в руках. А совсем наоборот, маленькая, худая шатенка лет тридцати. В меру симпатичная, с резкими чертами лица и тонкими губами без всякого следа помады. Перед ней на столе, кроме телефона и бумаг, начатая пачка папирос "Пушка", чуть поодаль стакан чая с одиноким ломтиком лимона, да тарелка с парой пирожных. Спокойно, по-домашнему, прямо как будто заявление пришел писать в деканат. Разумеется, если не обращать внимания на стены, да лампу, направленную в лицо по всем традициям жанра.    - Садитесь, пожалуйста, - начала следователь искренним, задушевным голосом, с первых же слов на ее лице явственно проступили симпатия и участие. Пододвинула ближе ко мне пачку: - Курите, не стесняйтесь. Нам надо много о чем с вами поговорить.    Не дожидаясь моего ответа, она вытянула папиросу себе, ловко смяла гильзу и жадно прикурила, вежливо выдохнув дым в сторону.    - Спасибо, не курю, - привычно отказался я, устраиваясь поудобнее.    - Какой интересный молодой человек, даже табаком не балуется, - чуть кривовато улыбнулась следователь. - И по обличию настоящий скаут!    Ну, наконец-то, возликовал я про себя. Вполне по-человечески все в прошлом, не зря ругали всяких солженицыных за очернение истории. А что до камеры - так работы много у ЧК, вот и не быстро дошла очередь. Сама же сидит в таком же каменном мешке без всякой роскоши, работает на износ, бледная вся, можно сказать, света белого не видит. Да быть того не может, чтобы я не уговорил такую милую, уставшую женщину поверить мне хотя бы на несколько часиков, пока специалисты не вытащат из тайника сотовый телефон. Надо только начать поаккуратнее... если бы не заросшее щетиной лицо! Я малость замешкался, от отупения в одиночке никак не мог решить, сразу рубануть с плеча: "родился в 1991 году, последнем, когда существовал СССР", или зайти издалека, с моего провала в прошлое, игры Ingress, учебы и жизни в Екатеринбурге.    Между тем, женщина задала следующий участливый вопрос:    - И зачем это вы связались с шайкой мерзких фашистов?    - Фашисты? Уже тут?! Кха-ха-ха! - зашелся я в приступе то ли хохота, то ли кашля. - Да что вы вообще о фашистах знать можете! Ведь пока гад Шикльгрубер пейзажики малюет где-то под мостом в Берлине! Короче говоря...- тут до меня дошло, что сказано несколько больше, чем оно того стоило. - Не знаю никаких фашистов, и знать не хочу. Я простой студент, просто не повезло...    - Та-а-а-кс! - резко оборвала меня следователь. - Вот счас-то все сходится!    Всего пара мгновений, и как подменили человека! Теперь в ее глазах плескалось одно лишь торжество и злоба. Резко раздавив папиросу о край стола, она резким щелчком отбросила окурок прямо на пол. Наклонившись ближе ко мне, выплюнула в лицо слова с брызгами:    - Так вот, гражданин Обухов Алексей Анатольевич, 1903 года рождения, стало быть студент, из потомственных дворян! Хватит заливать. Нам все решительно очевидно. Единственно верная для вас линия поведения - чистосердечно покаяться перед советской властью! И вот что, - в тоне женщины опять проступили нотки усталой нежности. - Мы не ставим к стенке врагов гораздо более матерых, чем вы. Вот, - она сделала широкий жест по направлению к окну. - Там работают люди, многие из них были приговорены к высшей мере, но они честным трудом очищают себя от прежних преступлений перед советской властью. Помните, наша задача - не карать, а ставить на правильный путь!    - Не знаю никакого Обухова...- вскочил я.    - Сидеть! - меня буквально подкосил резкий крик, а еще пуще многообещающий лязг двери за спиной.    - Ну, мы вас заставим признаться, - следователь опять перешла на доверительный тон, совсем как плохой актер в постановке провинциального театра. - Только себе же дороже сделаете. Запомните, гражданин Обухов, искреннее раскаяние поможет искупить вашу вину.    "И увеличит срок..." - мрачно закончил я про себя ее речь фразой из какого-то фильма.    Затем сквозь льющийся в глаза свет лампы явственно представил, как идиоты в кожанках находят тайник, забыв от радости смешные инструкции следователя, вытаскивают из ящика в первую очередь привычное и понятное - винтовку с патронами, с хохотом передают друг другу бутылку бело-финской водки, в то время как незамеченный в потемках смартфон хрустит под их каблуками, а микросхемы смешиваются с грязью и шлаком.    Уж не знаю, по какой статье нынче идет борьба против социализма с оружием в руках, но на пулю в мой затылок хватит с гарантией.       \\Согласно некоторым источникам, именно такую надпись оставил Н. Гумилёв на стене камеры N 77 на Шпалерной 24 августа 1921 года.\\    \\Официально скаутское движение в СССР запретили 12 ноября 1922 года. С того времени скауты перешли на нелегальное положение. Окончательно разгромлена эта организация была только в 1932 году.\\    \\В советском скаутском движении существовали две крупные фракции - анархистов и фашистов. Сама же фашистская идеология зародилась в Италии в конце 1910-х гг., итальянская фашистская партия пришла к власти и установила диктатуру Муссолини в 1922 году.\\       Тут я в полной мере осознал, какая это непозволительная роскошь - спокойно подумать о тщете всего сущего: вопросы полетели в лицо как стежки швейной машинки на китайской фабрике.    - Кто вас подначил к идеологии "Чёрных волков"? Когда?    - Место вашего проживания? Адреса?! Явки?!    - Кто был на скаутинге в Казани?    - Через кого вы получали агитационную литературу?    - С кем из членов ВКП(б) вы хорошо знакомы, и где они работают?    - Адрес и номер дома где вы встречались с Борисом Зеленовым?    - Связи с куратором из Берлина, господином Свежевским?    - В каких учреждениях белых правительств служили? Должности, звания?    - Кто такой Шикльгрубер и какие картины он рисует?    - Как относитесь к советской власти? Как это понимать: никак?!    Мелькали абсолютно дикие вопросы из анкеты, термины типа "Совет начальников отрядов", "Съезд объединённых патрульных" и "Совет инструкторов". Перечислялись фамилии как бы моих знакомых и друзей. Приводились слова уже арестованных скаутов, которые обвиняли меня в какой-то дикой чепухе, направленной на свержение социалистического строя.    Да черт возьми, что я в принципе могу ответить, если впервые в жизни слышу про скаутов в СССР? Для меня это не более чем природно-ориентированные детки из американских фильмов в забавных панамах защитного цвета! Подростки, которые, в сущности, ничуть не опаснее ежиков! Поневоле пришлось симулировать потерю памяти. Помогло мало, еще бы, после моего идиотского пассажа о берлинском художнике угрозы перемежались с уговорами, их сменял шантаж, за которым следовала смешная попытка подкупа папироской, и уже более серьезная - шикарным обедом для растущего организма "прямо тут, сию минуту".    Часа через три женщина выдохлась окончательно. Мило пощебетав с неизвестным мужчиной, вероятно мужем, по телефону на тему: "как я устала от проклятой работы, просто кошмар, но, мой милый, все равно тебя люблю, только сегодня обязательно купи хлеба к ужину", она, не прощаясь вышла. Вместо нее за меня принялся сменщик, неторопливый долговязый прибалт.    Грешным делом я подумал о классике: "будут бить, возможно, ногами". Заранее прикидывал, как сохранить почки и зубы. Последнее почему-то волновало сильнее, ведь импланты тут ставить не умеют. Но вместо мер физического воздействия следователь начал методично и многозначительно перечислять мне собранные за десять лет советской власти прегрешения скаутов. Говорил медленно и подробно, заглядывая в какие-то листы, исписанные разными почерками от руки, видимо доносы или показания разных лиц. Тон у него был такой, как будто он меня хотел сразить каждым из этих фактов. Лишь изредка просил дать оценку услышанному, искренне обижался и удивлялся моим ответам невпопад.    До сих пор интересно, какой реакции он ожидал от меня на документально заверенный свидетелями факт передачи аж целых восьмисот восьмидесяти пяти долларов на нужды коммуны в Салтыковке через сына литовского посла в Москве Георгия Балтрушайтиса? Ну, кроме идиотского смеха, разумеется?    Наконец, уже когда за окном стемнело, от меня отстали в покое. Прощальное напутствие, впрочем, не порадовало:    - Помните, гражданин Обухов, мы не будем торопиться, спешить нам некуда. Меньше шести месяцев дознание не идет, так что на год вы здесь прописаны. Советую вам хорошенько подумать и все обмозговать. Теперешнее ваше поведение к хорошему не приведет.    Лучше бы одолжили почитать научно-популярную книжку про скаутов!    Вернувшись в камеру, на адреналине расчертил кусок стены под свой, собственный календарь. Сразу с запасом, на двенадцать месяцев вперед. А потом... Завод кончился, и я упал на койку, с головой под одеяло, самым что ни на есть пошлым образом плача от обиды и бессилия. Очевидно, пока меня считают Обуховым, из дворян - не поверят ни единому слову, что бы я ни говорил. Спрячь я мобилку куда-нибудь в иное место, добросердечное признание выглядело бы более-менее уместно. Но дурость, по которой я умудрился засунуть смартфон рядом с винтовкой, подняла ставку до поистине смертельной, платить столь много я пока не готов.    Долго предаваться самобичеванию не дали. Дверь лязгнула: в камеру вбежали два надзирателя и стали стаскивать одеяло. Чего они хотели, я не понял, но пришлось собрать в кулак все силы для спокойного ответа:    - Мне мешает свет!    - Не положено!    Ушли, хотя волчок поскрипывал всю ночь.       \\Б. Зеленов, глава советских скаутов, 1904 года рождения. Арестован 14 ноября 1926 года. На допросах категорически отказался от всяких показаний, получил 3 года концлагеря (Соловки).\\    \\Б. Н. Свежевский, белогвардеец, в прошлом капитан лейб-гвардии, начальник Петроградской дружины. Курировал из Берлина ориентированный на итальянский фашизм "Опытно-показательный скаут-отряд" (одну из двух крупных фракций в советском скаут-движении).\\    \\Всего по делу скаутов в течение 1926 года было осуждено 40 человек. В основном они получили или по 3 года концлагерей, или по 3 года ссылки. Всего же только в московское скаутское движение было вовлечено от 4 до 6 тысяч человек.\\    \\Обычная практика - опасались попытки самоубийства.\\       А на следующую ночь, или, скорее, очень раннее утро, вызвали "с вещами". Предположив, что расстреливать меня вроде как рано, да и не за что, обрадовался. Думал - попугали, попробовали взять "на слабо", но без доказательств решили снять с казенных харчей. Даже невольно заулыбался, когда вели мимо ярко освещенного буфета, за столиками которого, несмотря на ночь, питались несколько следователей, нарядных, подтянутых мужчин и женщин в полувоенной форме. Сытых и довольных своим превосходством.    Однако реальность оказалась куда прозаичнее. Как видно, полностью установив мою личность и степень прегрешений, администрация решила освободить ценную "семьдесят седьмую" под кого-то более важного. Мою же никчемную скаутскую тушку перебросили в общую камеру.    В отличие от глухой одиночки, тут выходящая в коридор стена имела широкие, забранные прутьями решетки окна, такой же была и сама дверь. Ни дать, ни взять - зоопарк. Едва переступив низкий металлический порог, я невольно замер. Радость "наконец-то хоть людей увижу" сменилась ожиданием страшной, и, как я помнил по книжкам, неизбежной прописки.    Тем более удивили первые тихие слова:    - Пожалуйста, раздевайтесь, товарищ, - ко мне навстречу в одном белье поднялся с лавки мужчина лет пятидесяти. В тусклом, только нарождающемся свете зари, проникавшем из двух окон на противоположной стене, его голова неестественно блестела лысиной. - Вы недавно с воли? Хотя пустой вопрос, и так ведь видно. Я камерный староста Фохт, Георгий Карлович, если вам угодно. Тут уже девятый месяц, веду бухгалтерию, коли так можно сказать, почти как до ареста, в Древтресте.    Не успел я толком удивиться, как он вытащил откуда-то из-за спины растрепанную тетрадь и быстро вписал в нее мою фамилию, имя, отчество и проставил номер:    - Будете семьдесят девятым, - и добавил, видя мою нерешительность: - Да вы не тушуйтесь, тут же "библиотечная" камера! Ничего не своруют, боже вас упаси, даже шутить про это не надо! Вон, посмотрите, - он показал рукой куда-то вглубь, - у нас свой академик-библиотекарь есть, Дмитрий Иванович, я вас позже представлю, конечно, если желаете. А пока пойдемте, постараюсь пристроить вас на место, только ради Бога, тихо, и не наступите на кого, люди же спят.       \\Реальный человек, попал в заключение в 1927 году за шпионаж (вел переписку с родными в Германии, Латвии и Польше). Приговорен к 3 годам ссылки в Сибирь, отправлен в Туруханск.\\    \\По царской норме, в камеры такого типа размещали до 22 человек. Но 79 - это еще "по-божески", позже, в 30-х годах в подобные помещения "напихивали" до 120-130 заключенных.\\    \\Данная камера находилась в одном коридоре с тюремной библиотекой.\\    \\Имеется в виду Д. И. Абрамович (1873-1955), филолог-славист, палеограф, источниковед. Чл.-корр. РАН с 1921. К моменту ареста в начале 1927 года - главный библиотекарь ГПБ (Ленинград).\\       Постепенно разглядел камеру, по сути большую, почти квадратную комнату, площадью квадратов в семьдесят. Потолок - слегка сводчатый, поддерживаемый посередине двумя тонкими металлическими столбами, серый, так что глазу не за что зацепиться. Зато пол устроен куда интереснее, вернее, до него еще надо было добраться. На высоте сантиметров сорока вся камера была покрыта настилом, на котором в определенном порядке лежали спящие: у боковых стен - в два ряда, головами к стенам, ногами внутрь камеры; посередине - головами к центру. Между границами каждых двух рядов оставалось по узкому проходу. В тех местах, где спали люди большого роста, зазора не оставалось.    Несколько человек приподнялись и с любопытством рассматривали меня.    - В этом проходе, налево, под щитами, третье место свободно. Ложитесь, - прервал мои мысли человек в белье. - Не будут пускать, пожалуйста, настаивайте, место там есть.    - Как под щитами? - в панике переспросил я.    - Ну да, на полу, - совершенно спокойно подтвердил бывший бухгалтер. - Да вы не удивляйтесь, все новички так начинают. Месяца через два, если Бог даст, не переведут куда-нибудь, переберетесь на верхний ярус.    Только тут до меня дошло, что под сплошной людской массой на нарах есть второй, не менее плотный слой людей. Делать нечего, аккуратно протиснулся между обращенными друг к другу ногами двух рядов и нагнулся к полу в указанном месте. Желание лезть в кучу спящих, ползком под доски, в вонючую темноту, резко пропало. Тем более за окнами постепенно светало, и я решил вернуться, докемарить на свободном пятачке у двери.    - Что же вы, товарищ? - опять приподнялся староста. - Не положено так, охрана ругаться будет.    - Не хочу беспокоить спящих, - попробовал оправдаться я.    - Так бы и сказали, что страшно с непривычки, - хмыкнул мой первый камерный гид. - Приспособитесь, хотя...- он задумчиво поскреб пальцами лысину, - одежонка у вас, товарищ, справная, организм молодой. Есть местечко получше, но рядом с уборной, так что там открыто окно все время, то есть неприятно пахнет и холодно. Зато не так тесно, пойдемте!    Мы протиснулись вперед до самой стены. Действительно, в углу располагались две койки, занятые спящими, между ними просвет сантиметров в тридцать. На полу - вообще никого.    - Берите тюфяк и ложитесь здесь, - староста с трудом подавил зевок. - Хорошее место, не кривитесь, еще благодарить будете. И ушел досыпать.    С трудом и отвращением я пропихнул соломенный матрас и занял свое новое место жительства. От унитаза, к которому стояла вечная очередь, по полу тянул густой, отвратительный запах. Каждые несколько минут шумел слив воды. Меня вновь охватило чувство унизительной безнадежности. На прежнем месте можно с ума сойти от одиночества, и тут не лучше, никуда не деться от людей, ползучей липкой вони, грязи, и... Черт возьми, да тут все в клопах! Только чудом, а скорее благодаря пройденной школе одиночки я сдержался от крика.    Заснуть все же не смог. Уже примерно через час в камере стало проявляться какое-то шевеление. Некоторые осторожно поднимались и приближались к умывальнику, становясь в очередь.    - Подьем! Подьем! - понеслись из коридора слова команд.    Поднялся и староста:    - Товарищи, пожалуйста, поднимайтесь, закуривайте!    Все зашумело и зашевелилось: послышались разговоры, смех, легкая перебранка. Мало с меня было миазмов туалета, теперь по воздуху поплыли сизые клубы удушливого махорочного дыма. Верхние щиты снимались, их вместе с тюфяками быстро и ловко вытаскивали куда-то в коридор, за решетку. Из-под них поднимались спящие на полу. В один момент в камере образовалась такая непроходимая толкучка, что непонятно было, как все эти люди умещались ночью, шутка ли, более чем по заключенному на квадратный метр!    Человек - это такая скотина, ко всему привыкает. Только что я сходил с ума от грязи и тесноты, которая не дает ни есть, ни спать, ни минуты покоя. К концу дня я чувствовал себя смертельно усталым, разбитым и мечтал о той минуте, когда, наконец, все утихнет, и можно будет отрубиться от реальности в коротком забытьи. Ночью, не имея возможности заснуть от духоты, вони, шума уборной, храпа, стонов и сонных криков соседей, с тоской ждал утра, когда, наконец, можно подняться. Но уже через пару недель, к собственному же немалому удивлению, я вполне освоился с совершенно невероятными по прежней жизни условиями.    Тяжелее всего оказалось привыкнуть к вездесущим вшам и клопам. Хорошо хоть им почему-то не слишком нравилась моя полная синтетики одежда. Тем не менее, пришлось освоить в полной мере искусство "выворачивания белья". Так тут называют смену лицевой и изнаночной стороны трусов по мере появления гнид в складках - с последующим тщательным вылавливанием и раздавливанием между ногтей паразитов, перебегающих поближе к теплому телу.    Спустя же месяц я научился находить некоторые плюсы в ситуации. Во-первых, сумел сильно поднять свой авторитет, благодаря предложению "псевдоэлектронной" очереди в туалет. Вместо того чтобы каждый день выстраиваться в колонну по одному перед одним унитазом, на стену пристроили самодельную досочку с тридцатью деревянными номерками, вешающимися на маленькие колышки. Около уборной прикрепили циферблат со стрелкой и тридцатью нумерованными делениями. Соответственно, желающие разбирали номерки, а после использования - цепляли обратно, заодно передвигая стрелку на следующее деление. Простая мера основательно уменьшила пустую толкотню.    Во-вторых, мне удалось поправить вопрос с питанием, своим и сокамерников. Надо сказать, тюремное меню удивляло меня еще со времен одиночки. Первое же дежурство по тюремной кухне ("обычных" заключенных тут широко привлекают к работам по уборке и благоустройству) открыло страшную поварскую тайну: что каша, что суп варятся паром, в специальных котлах под высоким давлением. То есть, при в общем-то достаточном количестве и калорийности, они начисто лишены витаминов. Сначала я отнес подобную глупость на слабость советской экономики и лень персонала, но... По странному совпадению оказалось, что из списков допустимых к передачам аккуратно вычеркнуты свежие овощи, яблоки, лимоны, ягоды, молочные продукты, - буквально все, что может поставить заслон на пути цинги и фурункулеза.    Уж не знаю, умышленно администрация ослабляет заключенных в надежде, что болезненная слабость и апатия быстро сломают волю к сопротивлению, или налицо убийственная безграмотность. В любом случае, терять здоровье я не собирался. Поэтому в ход пошли старые добрые проростки пшеницы, ржи, гречи, овса и прочих злаков. Чего уж проще, ведь в зерне особого недостатка не было, воды и жестянок тоже хватало. А результат оказался на загляденье, не прошло и пары недель, а камеру стало не узнать! С лиц ушел нездоровый землистый цвет, заметно сократилось количество пустых и глупых ссор "ни из-за чего", все чаще слышался смех.    А еще неделю спустя мне наконец-то повезло переехать с пола "наверх" и полностью влиться в пестрый, но потрясающе интересный коллектив "библиотечной" камеры. Каких только людей тут не было: полдюжины профессоров, преподаватели вузов; инженеры - химики, электрики, геологи, механики, путейцы; ученые, многие с мировым именем, архитекторы, историки, археологи, музееведы, музыканты; офицеры, армейские и флотские; наконец, много людей духовного звания. По вечерам устраивались лекции по темам типа: "Промысловые рыбы северных морей", "Производство стекла", "Что такое благодать Святого Духа", "Нержавеющие стали", "Современный взгляд на строение материи", "Анализ трагедии Гёте "Фауст", "Восстание 14 декабря со стратегической точки зрения", "На каком языке разговаривали Адам и Ева в Раю", "Родословная Козьмы Пруткова". Причем лекции читали лучшие специалисты своего дела!    Излишне говорить, что мои знания на таком фоне выглядели, мягко говоря, неказисто. Пришлось заняться фантастикой в самом прямом виде. А именно, как дошла очередь, часа три подряд рассказывать о компьютерах 21-го века, полупроводниках, интернете и прочих чудесах.    По части следствия, казалось, про меня просто забыли. По крайней мере, мой первый допрос оказался и последним. Поначалу я переживал, казалось, чего уж проще, одна-единственная очная ставка с другими скаутами, и все, мой вопрос решен! Исчезнет опасный для социализма Обухов, появится несчастный молодой человек, потерявший память от удара по голове при аресте, которого вроде как нет ни малейших оснований держать в тюрьме, или, совсем наоборот, необходимо срочно отправить в больницу на лечение. А уж там-то наверняка подвернется возможность продемонстрировать свою безопасность для окружающих, выбраться на волю и получить, наконец, обратно в свои руки неосмотрительно схороненный смартфон. После чего честно исполнить долг перед "народом и партией", то есть обратиться в соответствующие инстанции с нормальными доказательствами из будущего.    Однако полдюжины писем-просьб к следователю остались без всякого ответа! Как и несколько жалоб в вышестоящие инстанции. Несмотря на это, я не особенно волновался, происходящее по прежнему напоминало навороченный квест, и в глубине души я пребывал в полной уверенности, что в липовом насквозь деле "скаута Обухова" рано или поздно следствие или суд разберутся, а меня выпустят. Все же 27-ой год совсем не 37-й, я твердо помнил из учебников, что в это время никаких особых репрессий не происходило. Наоборот, на воле разгар НЭПа, в многочисленных кабаках и ресторанах вполне свободно жируют с ананасами и рябчиками самые настоящие буржуи, живут и работают многочисленные специалисты, открыты представительства иностранных компаний, зарубежные журналисты, как говорят, совершенно свободно ездят по стране.    Особенно меня успокаивал тот факт, что никто не выбивал из меня самого главного, королевского доказательства, которое постоянно фигурировало в книгах и учебниках про громкие процессы конца 30-х годов, а именно - "собственноручно написанного и подписанного признания вины". Если уж знаменитых большевиков мордовали ради этой малости смертным боем, до кровавых пятен на страницах протоколов, то меня-то точно не пощадят... Если, разумеется, кому-то на самом деле нужно сделать из меня Обухова. А раз нет, то придется просто ждать, пока чертовски неповоротливая чекистская бюрократия не обнаружит полного отсутствия улик и любых иных доказательств, да не выпихнет меня обратно на промерзшие улицы Петербурга.    Скоро у меня нашлось, чем занять свободное время: учебой. И ведь было чему! Редкий из моих соседей-заключенных не говорил свободно на двух, трех, а то и более языках. Мой же институтский английский, который я ранее полагал вполне сносным, на поверку оказался до неприличия ужасен.    За повышение образовательного уровня "изобретательного вьюноши со странными фантазиями о будущем в голове" с великим рвением взялся чудесный человек, профессор филологии Кривач-Неманец, седой как лунь, но сохранивший блестящий разум чех лет семидесяти пяти. До тюрьмы он служил переводчиком в комиссариате иностранных дел, поэтому обвинялся в "шпионаже в пользу международной буржуазии". По части языков он был экстраординарный специалист: бегло говорил на нескольких десятках, включая китайский, японский, турецкий и, естественно, всех существующих европейских. Соответственно, мне стоило большого труда убедить эдакого полиглота, что кроме шлифовки наречия Шекспира, мой бедный мозг сможет вместить в себя максимум немецкий и французский. Он-то по доброте душевной готовился преподавать вдобавок к ним греческий и латынь, чтоб вышло "не хуже чем в старой доброй гимназии".    Все равно мало не показалось: профессор подговорил сокамерников, и более со мной на родном языке никто не разговаривал. Книг на русском читать не давали, разве что газеты, глаза бы мои их не видели. Какая там вялость? Какое безразличие? Мелкая тюремная суета, очередь к шкафу с посудой, к котлу с кашей, все ненужное, глупое и досадное - шло за отдых. Вечерние лекции и минимальная физкультура - воспринимались как настоящий праздник. Зато прогресс в обучении не сравнить со школьным: более-менее общаться с сокамерниками по-иностранному я начал уже к лету, а к зиме мог похвастаться свободным английским, очень неплохим французским и вполне сносным немецким.       \\В воспоминаниях В. В. Чернавина упоминается, что подобное приспособление было "внедрено" заключенными Шпалерки на его глазах, то есть в начале 30-х годов.\\    \\С начала 19-го века древние языки активно вытеснялись из гимназий, по состоянию на 1917 год греческий - преподавался только в одной на всю Российскую Империю. С латинским дело обстояло лучше, но не на много.\\       Ближе к новому 1928 году я всерьез начал подумывать прихватить чуток испанского, но... Перемены в советских тюрьмах, как правило, внезапны и пессимистичны. Хотя надо признать, в годовщину моего провала в прошлое вечер начинался вполне весело и беззаботно. Для начала случилась неожиданно бурная перепалка на "языке любви" между паном Феликсом, обычно чрезвычайно учтивым и опрятным польским ксендзом, умудрявшимся поддерживать в достойном состоянии свою обносившуюся сутану, и отцом Михаилом, примерно столь же скромным и аккуратным православным священником. Кто бы мог подумать, что они разругаются чуть не до пошлой драки? И все из-за предков, как оказалось, бившихся смертным боем во времена польского восстания! Весело разнимали, а потом увещевали всей камерой.    Затем провожали на волю Штерна, австрийского подданного. Еще в 1923 году он и двое товарищей заключили с одним из петербургских заводов годовой договор в качестве специалистов по лакировке кожи. Хоть условия в СССР им не понравились сразу, все ж обязательства они исполнили честно и сполна. Но продлить отношения отказались, и... всех троих посадили на Шпалерку, сказав, что выпустят, когда они подпишут новый контракт. Сдаваться строптивые иностранно-подданные не хотели, извернулись и поставили в курс австрийского консула. Он вступился, но только за двоих, а третьего, еврея по национальности, оставил выпутываться самого. Так Штерн оказался забытым в камере на целых три года! И вот теперь сокамерники, из тех куркулей, кто получали из дома передачи, собирали "иностранцу" хоть какую-то одежду взамен его старой, давно истлевшей.    А потом неожиданно, по сути уже в нерабочее время, надзиратель вызвал моего учителя:    - Эй, гражданин Кривач, на выход!    - Неужели и меня к "Кукушке" сегодня, - побледнел профессор, поднимаясь с лавки.    Таким нелестным именем обитатели камер звали тюремную канцеляристку, некрасивую, обычно растрепанную барышню в короткой юбке, в обязанности которой вменялось объявлять тюремные приговоры.    Вернулся профессор быстро, не прошло и четверти часа. На мои расспросы просто протянул маленькую бумажку-квиток. В слабом, чуть колеблющемся свете электролампочки я сумел прочитать:    "Петроградская коллегия Г. П. У. признала гражданина С. П. Кривач-Неманец виновным по ст. 58 п. 4, и ст. 58 п. 6 уголовного кодекса Р. С. Ф. С. Р. и постановила приговорить С. П. Кривач-Неманец к высшей мере наказания - расстрелу, с заменой 3-мя годами заключения в Соловецком лагере особого назначения".    - Начинали по шестьдесят четвертой и шестьдесят шестой, закончили по пятьдесят восьмой, - пошутил он подозрительно бесцветным тоном, пока я пытался осознать смысл приговора. - Да только итог один.    - Но три года, это же совсем немного, - попробовал возразить я. - Можно сказать, амнистировали! Вы же в прекрасной форме, еще успеете на свободе погулять!    - Нет, Лешенька, - покачал головой старый чех. - Летом у меня был шанс пристроиться где-то на пересылке до холодов. А сейчас этапом, с моими больными легкими, да еще на Соловки... гарантированное убийство. Подлое, знаешь ли, не хотят своими руками дуло нагана в седой затылок толкать. Для этого у них, - он особым тоном выделил это слово, - припасены в достатке мороз, голод и шпана.    Трехлетний срок был, в общем-то, не слишком редок для узников "библиотечной" камеры, среди которых хватало пожилых людей. Следователи с ними не торопились, так что некоторые умирали прямо в тюрьме, буквально, от старости. К примеру, на второй день после моего перевода в общую камеру, немало меня напугав, скончался некий генерал Шильдер. По словам друзей, его держали в заключении за переписку с вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Еще один старик уже несколько месяцев находился, что называется, на грани: худой как скелет на неразгибающихся ногах, голова совершенно лысая, желтая, покрытая редкими волосиками как у чудовищного птенца, ввалившийся беззубый рот, частичная потеря памяти. Иногда он впадал в длительное обморочное состояние, которое внешне ничем не отличалось от смерти. Раз за разом соседи ошибались и вызывали к нему как мертвому лекпома, то есть лекарского помощника.    Грешным делом, я считал такой порядок чем-то типа неизбежного уровня революционного зверства. Просто так отпустить контру выходит не по-коммунистически, но и наказать реально не за что. Вот и дают три года "шпионской деятельности"... Отчаянно жаль, что тут не принято брать в зачет время предварительного заключения, однако все равно, три года отработки на лесоповале не казались чем-то невероятно ужасным.    Однако сам факт замены расстрела "всего-то" тремя годами здорово меня напряг:    - Неужели все настолько плохо?    - Не хотел тебя пугать раньше времени, - ответил учитель, не поднимая взгляда от пола. - Сильных, молодых - хорошо, если треть возвращается. Для такого старика, как я, дорога в один конец. Уж лучше бы пуля! Но ты, - каким-то немыслимым напряжением сил он одернул себя и даже улыбнулся, - Ты молодой, за себя не переживай, вижу - хваткий парень, всегда вывернешься.    - Но как же так?! - в растерянности промямлил я. - Неужели они не понимают?!    Ничего более умного в мою голову не приходило.    - Знаешь, Алексей, - неожиданно перешел на тихий, едва уловимый шепот Кривач-Неманец, - как-то еще в двадцать третьем пришлось мне переводчиком выступать на одном интересном допросе... Тогда я еще им, то есть товарищам нашим, - он опять подчеркнул интонацией явно неприятное слово, - верил. Мне уж точно не судьба, а вот ты твердо запоминай. Есть во Франкфурте на Майне, найдешь, поди, Metzler Bank. Там снят в сейфе ящик отдельный, предъявить права на который может тот, кто назовется Oberst Ludwig Richter. Прямо так и никак иначе, буква в букву, дай, сейчас запишу, после зазубришь.    Профессор дотянулся до старой газеты и быстро вывел слова огрызком карандаша. После чего продолжил:    - Не беспокойся, документа никакого не спросят, просто порядок такой. Имени, конечно, мало будет для банкиров, так что запоминай пароль: Tatsachen gibt es nicht, nur Interpretationen. Все понял?    Я только смог кивнуть в ответ, повторяя про себя кодовую фразу. Дождавшись, пока я окончательно все уложу в голову, старый чех продолжил свой рассказ:    - Не знаю, что там точно, но ценность наверняка не малая. За эти слова пятерых убили, а потом еще и мой начальник с замом друг друга перестреляли. Лишь про меня... хе-хе, забыли, идиоты краснопузые. Думал, выберусь с очередной делегацией из совдепии, пригодится, чтоб старость не в ночлежке провести. Но не судьба видать, так хоть тебе сгодится, - он легко отмел мою слабую попытку возразить. - Не спорь со старшими, не надо. Обещай только, если сможешь, отомстить... За меня тоже!    - Все, что будет в моих силах, - без всякого пафоса подтвердил я.    Деньги казались сущей мелочью на фоне еще не случившейся, невероятной, но все равно неизбежной гибели такого выдающегося человека как Кривач-Неманец.    - Ничего, - он положил руку на мое колено. - Я свое отжил. А ты себя береги. И вообще... Совсем старый стал, дурака свалял. Забудь про месть, слышишь, забудь! Сможешь добраться до Германии, проживи все, что найдешь, в свое удовольствие, а о Совдепии думать забудь. Купи фольварк где-нибудь в Баварии, девку найди посимпатичнее, детей настрогай десяток. Вот... Вот это и будет самый лучший ответ большевикам!    - П-п-постараюсь, - пробормотал я, едва сдерживая слезы.    - А теперь давай на боковую, - резко сменил тему старый чех. - И так засиделись. Он откинулся на койке и как-то очень легко уснул. Наверно, именно так должны засыпать люди, до конца выполнившие свой долг.    Как его забрали, я не услышал, самым глупым образом продрых. Хотя не думаю, что профессор на меня за это в обиде. Скорее, наоборот, он явно собирал вещи украдкой, чтоб не разбудить, знал: я бы ни за что не взял от него прощальный подарок - шикарные немецкие калоши. Мой будущий счастливый талисман.       \\По УК 1922 года Статья 64 -- "Организация террористических актов и сотрудничество с иностранцами", статья 66 -- "Шпионаж в пользу международной буржуазии", вошли в 58-ю статью УК 1926 года (части 4 и 6).\\    \\В. А. Шильдер, русский генерал, кавалер 14-ти орденов, директор Пажеского корпуса, Александровского лицея. Арестован по "делу лицеистов" и умер в тюрьме в 1925 году. Всего по этому делу было арестовано около 150 человек, их них расстреляно 26, среди них сын Шильдера Михаил. Жена Шильдера А. М. Клингенберг умерла в ссылке.\\    \\Объективные данные о смертности в Соловецких лагерях отсутствуют. Сами узники оценивали ее в пределах 35-40 %. По свидетельству генерала Зайцева, из 100 "каэров-трехлетников" первых "призывов" к моменту освобождения в 1927 году 37 умерли, 38 покалечены и лишь 25 покинули лагерь здоровыми (большинство из последних попали на "хлебные" лагерные места канцеляристов, кладовщиков, т. п.).\\    \\ Цитата из Ф. Ницше: "Факты не существуют, только интерпретации".\\       Больше месяца я провел как в тумане. Вдребезги, в клочья и пыль развалилось тщательно выстаиваемое в глубине сознания убежище, в котором пряталась вера в справедливость и свободу. Стали нестерпимо смешными фантазии бессонных ночей, в которых я мечтал о самой малости - адвокате, свидетелях, да просто хоть каком-то суде! Хотя уже тогда разумом, по рассказам соседей прекрасно понимал - ничего, абсолютно ничего подобного на процессах ГПУ нет и в помине! Надежда умерла. Я забросил обучение, хотя педагогов по-прежнему было в достатке, прекратил тщательный уход за волосами и одеждой, перестал заниматься физкультурой, в общем, отчетливо покатился вниз, в тупость, грязь, к блохам и клопам.    Вытащил меня из депрессии, можно сказать, спас от гибели староста. Уже не тот, что принимал меня в камеру, а новый, неисправимый оптимист Семен Павлович Данцигер. Его отец когда-то имел в Минске кожевенный заводик с аж целыми пятнадцатью рабочими, и это стало натуральным проклятьем для сына. Сначала, сразу после национализации, Данцигер удрал в Пермь, устроился в какой-то кооператив, но там быстро вынюхали его торговое происхождение и выперли. Голодал, пристроился к какому-то кустарю выделывать кожи. Через полгода кустаря посадили за спекуляцию - скупку кож дохлого скота, но Семен Павлович сумел сбежать в Новороссийск и пристроиться грузчиком. На профсоюзной чистке какой-то комсомольский компатриот выскочил: "Так я же его знаю, у его отца громадный завод был". Выгнали и посадили за "сокрытие классового происхождения". Отсидел полгода, уехал в Петроград и устроил кооперативную артель "Самый свободный труд"... Вот тут-то его и арестовали за дачу взятки.    Сперва этот "великий комбинатор" пытался обойтись внушением, наверно, в его голове просто не укладывалось, как молодой парень может сломаться из-за такой малости, как старик-учитель. Тогда как он сам сумел пережить куда более страшные удары судьбы: смерть родителей от болезней, а скорее от неустроенности и плохого питания, гибель воевавшего за белых брата, и еще многое, накопившееся за десяток лет борьбы за существование. Но осознав тщетность простого пути, Семен Павлович немедленно изобрел иной сильный ход. А именно, поселил рядом со мной новенького, веселого, жизнерадостного сверстника, студента-филолога, Диму Лихачева, попавшего в Шпалерку за шуточную поздравительную телеграмму от имени Папы Римского.    Банальный стыд оказался куда сильнее логики и здравого смысла. Именно он заставил меня очнуться и привести себя в порядок. Жаль, что уже через несколько дней наша зарождающаяся дружба оборвалась навсегда - "Кукушка" наконец-то добралась до меня:    - Обухов, в канцелярию! - однажды долбанул сапогом по решетке надзиратель. - Подымайся скорее, там, знаешь, ждать таких не любят!    Без всяких дальнейших слов он сопроводил меня в незнакомую досель комнату, где я наконец-то смог собственными глазами убедиться, что реальный облик легендарной канцеляристки как нельзя лучше соответствует прозвищу. Впрочем, голос у нее оказался наоборот - сильным и приятным.    - Слушали дело гражданина Обухова Алексея Анатольевича, по обвинению его в преступлениях, предусмотренных статьями 58 пункт 11, - она скороговоркой прокуковала шаблонный текст. - Постановили признать виновным в преступлениях, предусмотренных указанными статьями и заключить его в концентрационный лагерь ОГПУ сроком на три года. Дело сдать в архив. Распишитесь...    Кукушка положила лист отпечатанной бумаги на стол, основным текстом вниз. Я потянулся перевернуть, прочесть приговор своими глазами. Надзиратель резко одернул:    - Не задерживй, у меня нет времени с каждым воландаться!    - Мне по этой бумаге три года жить, - возразил я, все же переворачивая злосчастный документ.    - Напрасно сомневаешься, Обухов, - скривилась канцеляристка. - Можешь вообще не подписывать, ничего из этого не изменится.    Не споря, быстро пробежал глазами текст, тщательно запомнил номер дела и дату. Кривач-Неманец специально предупреждал, что без указания этих цифр любое обжалование не имеет даже крохотного шанса на рассмотрение. Вписал в строчку для подписи свое настоящее имя - Алексей Коршунов, поставил закорючку... уже как осужденный.    - Ну что встал! - грубо поторопил надзиратель. - Иди, собирай вещи, завтра по этапу!       \\По УК 1922 года взятка считалась контрреволюционной деятельностью, соответственно наказывалась "вплоть до расстрела".\\    \\Д. С. Лихачев - Чл.-корр. АН СССР по Отделению литературы и языка, действительный член многих зарубежных академий. Во время учебы в Ленинградском университете участвовал в шуточном кружке "Космическая Академия наук". Арестован 8 февраля 1928, в октябре 1928 получил по ст. 58, п. 11 пять лет лагерей.\\    \\Статья 58-11. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, приравнивается к совершению таковых и преследуется уголовным кодексом по соответствующим статьям.\\    \\Только 27 июня 1929 г. Политбюро переименовало концентрационные лагеря ОГПУ в исправительно-трудовые. То есть до этого момента слово "концлагерь" использовалось вполне официально.\\       3. Путевые заметки    Бирзула, апрель 1930 (3 месяц до р.н.м.)    За окном смеркалось. Как будто подстраиваясь под угасание дня, все реже звучал перестук колес на стыках, ощутимо замедлился бег телеграфных столбов. Вдоль дороги потянулись замызганные заборы и сараи. Рельсы начали ветвиться стрелками, уходящими в обветшалые, но многочисленные ремонтные или погрузочно-разгрузочные закутки. Неожиданно, совсем рядом с составом проплыла монументальная "свечка" странного здания красного кирпича с несвежей, но все же белой отделкой окон и вычурных фронтонов. Очень небольшое, немногим длиннее вагона, оно высилось вверх на целых пять этажей. И почти сразу за ним потянулся верный признак крупной станции - невысокий асфальтированный перрон, за которым под грубой коричневой штукатуркой скучало двухэтажное здание вокзала.    Состав остановился, потом чуть сдал назад, и опять дернулся вперед, как будто поудобнее устраиваясь на месте.    - Станция Бирзула, - сквозь негромкий металлический лязг буферов и сцепок донесся из коридора голос проводника. - Остановка сорок пять минут.    Бросив завистливый взгляд на безмятежно спящего Якова, я все же решился размять ноги.    - А чего ж так долго-то? - выйдя в коридор, окликнул я кстати вывернувшегося проводника. - Вроде невеликий городок.    - Время ужинать, - удивился он моей недогадливости. - Вы-то товарищ, ежели кушать захотите, так в местный ресторан-вагон сходить извольте-с, он тут совсем недалече, третий вагон, только через первый класс пройти. Коли заказать чего изволите-с, принесем в сей же час. А пассажирам из жесткого в буфете на вокзале подают-с.    - Снова все звери равны, - тихо пробормотал я себе под нос. - Но некоторые равнее других.    Чуток поколебавшись между ленью и любопытством, я решил следовать последнему.    В воздухе над перроном пахло туалетом и дымом. Из передних, ближних к паровозу зеленых вагонов к вывеске "буфет" бойко, почти бегом тянулись желающие поесть. Добравшись до засиженной мухами стойки, я чуть не поперхнулся от уже, было, забытого лагерного запаха. Однако толпа, ничуть не смущаясь, быстро разбирала единственное доступное блюдо - вареную перловку без капли жира с тощей селедкой по цене рубль с гривенником. Насколько я успел понять нынешние советские реалии, весьма адекватное предложение. Хотя не уверен, стали бы такое жрать собаки из моего родного 2014 года.    Собравшись, было, уходить, я заметил в стороне вывеску-указатель: "Буфет для пассажиров первого и второго классов". Я уже прикидывал, как доказывать свою принадлежность к привилегированному сословию, но вход оказался свободным для всех. Чуть более приятные ароматы, на столах, покрытых пестрыми, удачно маскирующими пятна скатертями, стоят цветочные горшки, украшенные розовыми и лиловыми лентами. И всего несколько посетителей! Причину такого "счастья" я понял, как только взял в руки меню: капустный суп, жареная рыба с картофельным пюре, кофе и булочка с маслом стоили целых девять рублей. То есть недешево даже для такого буржуя, как я, и чуть не в пять раз дороже среднепаршивых одесских забегаловок!    Экономия мигом отправила чувство голода в далекое, слегка эротическое путешествие. Положив роскошную обложку тисненой кожи с одиноким желтым листочком отпечатанных на пишмашинке расценок обратно на стол, я тихо смылся в шумную суету перрона... Чтобы немедленно попасть под прессинг небольшой стайки попрошаек-беспризорников лет 5-10. Отбиться стоило немалого труда и полудюжины медных монеток. Впрочем, надо отдать должное, процесс облегчения карманов шел весело, можно сказать, с улыбкой, да и окружающие относились к детям удивительно спокойно и по-доброму.    Тем временем очередь в буфет успела рассосаться, однако у пассажиров немедленно нашлась новая забава - вооружившись огромными, чуть не полуведерными медными чайниками или котелками, а то и двумя-тремя, как видно для соседей, они толпились вокруг будки с выведенной белой краской надписью "Кубовая", сложенной из кирпича еще в имперские времена. Хотя выдавали там отнюдь не "кубы", а кипяток. Система работала на самообслуживании: два высоких бака с кранами, соответственно для горячей и холодной воды, знай только подставляй посуду.    И только тут я, наконец, понял, чего не хватает в картине провинциального вокзала! Где же неизбежные, встречающие каждый поезд торговки снедью и навязчивые спекулянты нативными сувенирами?! Почему бабульки в расшитых платках не продают успевшим оголодать за пару-тройку часов пути товарищам самостряпные пироги, вареные яйца, домашнюю сметану? Куда подевалась воспетая в железнодорожных сагах синюшная картошка и жареная курица? Как страждущие обходятся без неизбежной закуски, в смысле маринованных и соленых огурчиков?    Может быть, продавцов просто не пускают на перрон? И стоит поискать вкусный, горячий калач с другой стороны вокзальных дверей? Не откладывая мысль в долгий ящик, тем более что вокзальный колокол уже отзвонил первое предупреждение, я быстрым шагом пересек полупустой зал ожидания и... в остолбенении замер на крыльце.    Привокзальную площадь, всю, с окрестными улицами, плотно забивала чудовищная орда. Опрятные с виду телеги перемежались в кучами наваленных прямо под открытым небом узлов, корзин, свертков, а то и вообще, сомнительной рухляди. В проходах, а то и прямо поверх скарба, мельтешили толпы разновозрастных детей. Кто-то просто играл, другие возились вокруг маленьких костерков, третьи занимались починкой своих вещей, или иным попутным ремеслом. Хозяева, судя по всему, местные крестьяне, сидели в рядок около закрытого на амбарный замок окошечка кассы.    - Вот значит оно как, - пробормотал я.    Одно дело читать о коллективизации в учебниках или газетах, совсем другое - видеть результаты жестокого социального эксперимента буквально, лицом к лицу. Хорошо хоть в относительно сытом тридцатом! Что же тут будет твориться через пару лет, в разгар Голодомора?    - Лес рубят - щепки летят, - продолжил вслух, но тут же поймал злой взгляд патрульного.    Его напарник пошел дальше, выразительно поправив ремень винтовки и стряхнув шелуху семечек с губ, он развязано посоветовал:    - Шли бы вы отсюда, товарищ... к поезду.          Бизула []          До своего вагона я добрался со вторым колоколом.    - Напоили лошадку, повезла, - встретил меня проводник. И улыбнулся с откровенной хитринкой. - Не изволите-с из ресторан-вагона чего?    - Изволю, - я не смог удержаться от местного сленга. - Но завтра с утра, пожалуй. Сегодня никак, надо доесть то, что из Одессы прихватили.    - Ну как изволите-с, - охотно согласился проводник. - В котором часе подать-с?    - Часиков в девять приносите, - я обозначил время, скорее чтобы отвязаться от докучливого сервиса, чем рассчитывая что-то получить на самом деле.    И сразу отвлекся на презанятнейшее зрелище: невысокая женщина лет тридцати пяти, кажущаяся миниатюрной, даже несмотря на изрядную полноту, буквально тащила по проходу на своих плечах нажравшегося до положения риз краскома. Его неприятное, лошадиное лицо с усиками скобочкой болталось из стороны в сторону на каждом шагу, мутный расфокусированный взгляд скользил по обстановке и людям без всякого смысла.    "Где-то я его видел", - мелькнула мысль.    Петлицы с ромбом, однако большой начальник, канта нет, ГПУ... Курилко! Главпалач Кемской пересылки! Бывший гвардейский офицер белой армии, потом коммунист и чекист! Любитель маршировки, криков "Здра!" и холодных карцеров, выстойки на комарах и, вообще, практик убийственно черного юмора. Сколько прекрасных людей остались навсегда в мерзлой земле по его вине!    Пока я изображал соляной столп, женщина умудрилась не только проволочь "гражданина начальника" мимо, но даже заволочь мерзкое тело в купе. Через неплотно закрытую дверь я мог видеть, как она, молча и сосредоточенно, стягивает со своего сваленного на диван мужа, а может быть, и любовника, сапоги, галифе, следом - грязный заблеванный китель. Затем, собрав вещи, она скрылась за дверью уборной, из которой сквозь выходящее в коридор матовое стекло послышался шум набираемой в раковину воды.    Сколько она там будет стираться? Минимум пяток минут? Хватит времени заскочить, придавить подушкой лицо и подождать, пока затихнут конвульсии! Непроизвольно я сделал шаг к дверям, другой... и, резко взяв себя в руки, пошел в свое купе.    Какой смысл брить волоски по одному, когда надо отсекать голову? Зачем делать из прохвоста героя, погибшего от руки недобитой контры? Ведь я-то точно знаю, недолго виться сволочной карьере, скоро шлепнут свои же, и сильно надеюсь, справятся куда раньше кровавого "тридцать седьмого".    Однако поворочаться перед сном в этот вечер мне пришлось изрядно...       \\Каждые 60-100 километров паровоз нуждается в заправке водой. Машинисту (особенно не слишком опытному) бывает порой сложно подогнать локомотив под заливочную систему водонапорной башни.\\    \\Ныне станция Котовск Одесской области (переименована в 1935 году).\\    \\На практике отличить петлицы ГПУ (поле крапового цвета) от малинового (пехота РККА) практически невозможно, поэтому все ориентировалось на кант - в РККА он был черный, а в ГПУ малиновый.\\    \\Согласно мемуарам Д. С. Лихачева, Курилко служил в белой армии не более пары месяцев.\\    \\Курилко был снят с должности уже в мае 1930, попал под следствие и ближе к осени расстрелян, более того, в конце июля этого года по всем лагерям зачитали приказ коллегии ОГПУ о "произвольщиках и белогвардейцах в лагерях", после чего режим был существенно смягчен (так называемая "Соловецкая оттепель").\\       4. Неравная игра    Карелия, конец мая - начало июня 1928 года (23 месяца до р.н.м.)    - Следующий! Вещи к осмотру!    Послушно, с неторопливой покорностью бывалого лагерника я поставил на низкую лавку предусмотрительно развязанную скрипуху с барахлом. Что делать, нравы у кемской шпаны простые, можно сказать душевные, поэтому вещички заключенные таскают с собой, всегда, хоть на работы, хоть в центрокухню. А если дневальным назначен обколоченный старик, и нет надежного соседа - на дальняк "совещаться" с чемоданом шастают, нормальная практика недоразвитого социализма.    Но едва ли подобные сложности волновали красноармейца-охранника, который небрежно шурудил мозолистой крестьянской ладонью в "как бы моих" скудных пожитках, выискивая что-нибудь запрещенное между парой успевших в камень зачерстветь кусков серого хлеба, оставшихся от выданного на пять дней пайка, кальсонами, портянками и прочими необходимыми для выживания мелочами. Не обнаружив криминала, он глянул на чуть мешковатое, но почти новое пальто, роскошный заячий треух, и потерял ко мне всякий интерес.    - Стройся, не задерживай, - равнодушно поторопил сзади нарядник, бывший комсомолец-передовик.    Еще недавно с досмотром, а при малейшем подозрении обыском выходящих на хозработы никто не заморачивался. Многие обходились без конвоя вообще, все равно не находилось идиотов, готовых бежать в зимнюю стужу. Однако с приходом весны условия резко ужесточились. Краткий промежуток между таянием снега в лесах и открытием навигации на Соловки администрация концлагеря не без оснований считает "последним шансом на побег". Поэтому внушающих подозрение каэров и уголовников во избежание соблазна за периметр не выпускают вообще. Работать на волю идут лишь имеющие заложников, то есть женатые, с детьми, те, кто готов вытерпеть любые лишения, но не подставить под удар родных и близких. Ну и, разумеется, правила не писаны для пристроившихся на теплые места блатных типа меня.    Наряд у нас небольшой, всего пять человек. Ждать недолго.    - Конвоиров! - выкрикнул начальник конвоя.    От строя красноармейцев отделилось два парня. Один небольшой, сухопарый, с острой крысьей мордочкой. Другой - здоровый, краснощекий, явно немалой силы.    Двинулись споро по брехаловке, чуть не в ногу миновали затянутый в колючку створ ворот, по дамбе и мосту вышли на материк. В такт шагам под досками настила гати захлюпала вездесущая грязная жижа. Примерно через километр свернули направо, с единственного местного большака на набитую с зимы вдоль ручья тропинку-дорожку, едва проехать возку. Как миновали ведущую из Кеми на лесозавод узкоколейку, мужики расслабились, задобрили конвоиров махрой, да пошли кучкой с разговорами, попыхивая поганым дымком, так километра через два не спеша добрались до березняка. Урок на день - два воза веток, обычно такой дают на двоих. Но что делать, если желающих размяться, да набрать свежих травок для настоев оказалось заметно больше, и каждый готов заплатить бригадиру за такую возможность два-три рубля?   


Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками

Бенгальская свеча своими руками